Наставления святого Илии Праведного (Чавчавадзе)

Три божественных сокровища остались нам от отцов и дедов: отечество, язык, вера. Если мы не сбережём их, что мы за люди и какой ответ дадим потомству? За других не знаем, а мы и родному отцу не уступили бы сровнять с землёю наш родной язык. Это нечто священное, это общее достояние, и к нему человек не должен прикасаться грешной рукой.

Христианство, помимо учения Христова, означало у нас всю землю Грузии, означало грузинство. И сегодня во всём Закавказье «грузин» и «христианин» — слова одного и того же значения. Вместо «окрестился» вам скажут: «огрузинился». Наше духовенство хорошо знало, что отечество и народность, соединённые с верою, сросшиеся с верою, — непобедимый меч и несокрушимый щит против врага. Слово проповеди, учение, наставление оно всегда обращало на то, чтобы возвысить отечество и народность до веры, поднять их до святыни, и чтобы всем этим трём святым и величайшим предметам, соединённым воедино, служить самоотверженно и действовать ради них с самопожертвованием.

Вот где и в чём находило наше прежнее духовенство свою духовную и телесную силу, своё могущество, своё уважение! Вот как утвердило духовенство веру во Христа в этой маленькой стране, которую со всех сторон обступали враги, как драконы, и стремились вырвать христианство с корнем. Вот что дало этой маленькой стране силу отражать бесчисленных врагов! Духовенство привело отечество и народность на помощь вере, а веру — на помощь отечеству и народности, и так наставленный народ понёс эту троицу впереди себя, прошёл полторы тысячи лет войны и кровопролития и сберёг грузину и кров, и грузинство.

Закон Христов был для грузин не только исповеданием веры; он был вместе с тем и политическим цементом для соединения и собирания многих частей Грузии. Единство веры предвещало единство народа. Время было такое, и никакая иная сила не могла тогда создать это единство, желанное с самого начала нашей истории. Между прочим, потому грузин и берёг свой закон, который, помимо своего внутреннего достоинства, служил раствором для единства. Это благо давно приметили вершители нашей судьбы, и нет у нас ни одного прославленного мужа или царя, который, между прочим, не смотрел бы этими глазами на веру Христову. Потому, едва только политический поворот судьбы давал им передышку, каждый из них старался, ничего не жалея, чтобы закон Христов, возвеличенный и привлекательный своим внутренним достоинством, был возвеличен и украшен также и достоинством внешним, и чтобы его монастыри и храмы были рассеяны повсюду в память и славу закона Христова.

Народ Грузии раскрыл своё сердце, насадил в нём честной Крест и сам был распят, но не дал никому поколебать ни своё сердце, ни глубоко и прочно насаждённый в сердце Крест. С тех пор пятнадцать веков с крестом в сердце и с мечом в руке сражался, подвизался и проливал кровь грузин, и никто не заставил его променять свет на тьму.

Слава и величие нашей истории, чудотворное мужество, самоотвержение, самопожертвование и доблесть наших славных предков — всё это озарено тем светом, облечено тем сиянием, которое «Древо истины», воздвигнутое благодатью и подвигом святой Нины, излило на всю нашу страну. На этом древе лучезарными буквами, святою кровью Христовой была написана и написана та заповедь, которая больше всех заповедей: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Учителю этой заповеди поклонилась наша страна, Его исповедала Богом и Ему затеплила своё сердце, как чистую свечу, которая доныне не погасла и не погаснет, пока не исчезнет и сам грузин. За этого человеколюбивого Бога уверовала наша страна, Ему всё отдала, Ему принесла в жертву всё, что дано человеку для счастья; терновый венец возложила на голову и пятнадцать веков несла его, не согнувшись, с окровавленным лицом донесла до наших дней неосквернённым.

Великое мученичество — признак великой природы, как и великая победоносность. Великое мученичество есть та же великая победа, которая выпадает на долю человека великой души; только победитель счастлив тем, что и сам наслаждается тем, что приносит победа, а мученик сам сгорает, как свеча, и лишь другим освещает путь.

Потому терновый венец мученика бескорыстнее, привлекательнее, ближе сердцу и, стало быть, прекраснее, славнее и достойнее хвалы. Только этим мученикам молится человечество, только их признаёт святыми и чтит молитвою и благословением.

Терновый венец, донесённый до наших дней нашими предками, прекрасен этой красотою, славен этой славою, велик этим величием. Если о ком-либо справедливо сказать, что они сами сгорели, а другим осветили путь, то это сказано о наших отцах и дедах, и мы, благодарные дети, должны с умилением пасть ниц пред их могилами и воспеть славу славным и хвалу хвалимым.

Явилась нам святая Нина, возвестила и научила нас закону Христову, и новый прекрасный завет обновил нашу страну для новой жизни. Грузин присоединил к новому закону, к этому новому завету, из старого всё то, что дорого человеку и что вовек не состарится, пока существует человек: присоединил отечество и народность. Эти три предмета, достойные друг друга, так сплелись, так соткались один с другим, что защита веры обратилась в защиту грузинской земли, а защита земли — в защиту веры. Вера стала мечом нашего отечества, нашей народности для нападения и щитом против нападающих.

Христианство, распространённое и утверждённое апостольством святой Нины, спасло нас не только духовно, но и телесно. То величайшее учение, которое Христос Бог послал миру ко спасению и жизни, простёрло у нас свой победоносный покров над нашим отечеством, над нашей народностью, приютило их, как сирот, вскормило своей божественной силой, одело, вложило им железное сердце, дало в путеводители честной Крест и Древо истины. И вот полторы тысячи лет этой силой христианство сберегло нам нашу землю, наш язык, нашу самобытность, нашу народность.

Распространение и утверждение христианства само по себе, отдельно взятое, есть великий подвиг; а то, что христианство скрепило и укрепило нас, как известь камни, что христианство повело нас к сохранению и спасению отечества и народности, — этот подвиг для нас удваивается, возрастает, усиливается. Этот удвоенный, этот возвеличенный подвиг положила нам наша просветительница святая Нина. Вот чем поистине славен, поистине достоин великого праздника тот день, когда наша Церковь со славою поминает эту равноапостольную деву. Этот облечённый божественной благодатью апостол приобщил нас к неиссякаемому источнику божественной истины и послал нам то учение, которое усыновило наше отечество, нашу народность, и то и другое хранило доныне.

Христос Бог был распят за мир, а мы были распяты за Христа. Этой маленькой Грузии мы рассекли грудь и на этой груди, как на скале, воздвигли христианству храм; вместо камней употребили наши кости, вместо извести — нашу кровь, и врата адовы не одолели его. Мы гибли, нас истребляли, мы отдавали свою жизнь, отдавали жён и детей, вели неравные войны, отдавали плоть за дух — и одна горсть народа сберегла христианство, не дала ему угаснуть в этой маленькой стране, которую мы со справедливой гордостью зовём нашей родиной, нашим отечеством.

Различие вер нас не страшит. Грузин, распятый за свою веру, умеет чтить и чужую веру. Потому в нашей истории нет примера, чтобы грузину когда-нибудь хотелось притеснять и гнать чужую веру. Армяне, евреи, даже сами магометане, живущие среди нас, ни в чём нас этим не упрекнут. Гонимые и притесняемые за веру в другой стране находили здесь, у нас, мирное пристанище и свободу совести.

Грузия, как только получала передышку от нашествий и отражения внешних врагов, тотчас же принималась за дело утверждения и укрепления исповедания Христова. Как только положение страны позволяло, грузины, известные духовным подвижничеством и воспламенённые благочестием и чувством веры, выступали распространителями и защитниками православной веры на Востоке: Малая Азия, Сирия и сам Балканский полуостров с ближними островами и сегодня свидетельствуют о трудах грузин ради веры. Здесь повсюду и ныне множество памятников — немых, но неложных свидетелей того, что усердие грузин ради веры простёрло свою ногу и руку далеко. Монастыри, построенные иждивением и деньгами грузин, не один и не два и сегодня возглашают на Афоне, на Синае, в Сирии, в окрестностях Иерусалима, что грузины с самоотвержением и великим мужеством подвизались и вне своей страны во славу своей веры.

«Будь и ты совершен, как Отец Небесный» — вот начало и конец человеческой жизни. Кто какое расстояние прошёл — отдельный человек или целый народ, — насколько кто продвинулся вперёд на этом пути совершенства, насколько у кого воодушевлено стремление души неутомимо идти этим путём, — вот мера достоинства как отдельного человека, так и целого народа.

Человек, и тем более народ, «не хлебом одним жив будет». Правда, голодный далеко не уйдёт по этому пути борьбы благодати со злом, но и без благодати он, как плоть без души, ни на что не годен. Жизнь — это одна река с двумя большими рукавами: один несёт пищу для плоти, другой — для души. Если пересохнет тот или другой, тело народа мертво, как плоть без души и душа без плоти, по крайней мере для здешней жизни. Потому кто ратует и вопиет о хлебе телесном, тот столько же, если не больше, должен трудиться и о хлебе духовном. Человек, как и целый народ, создан не для того, чтобы есть хлеб, а хлеб ест для того, чтобы жить по-человечески и дать так жить своему потомству.

Бог дал тебе разум и сердце — упражняй их, пока есть в тебе жизнь. Разум осветит тебе путь, сердце согреет, Бог силён… В сердце у каждого — у господина ли, у крепостного ли, у меня ли, у тебя ли — горит огонь, зажжённый Богом; этот огонь нельзя гасить, если мы хотим с чистым лицом встретить нашего Создателя. Этот огонь и меня, и тебя, и другого порою заставляет совершить такое дело, что мир дивится… Что с того, что мы с тобой сегодня малы? Кто знает… если завтра повернётся судьба, кто окажется впереди и кто позади?.. Будем делать то, что можем: этого требует от нас и Бог, и человек.

Бог всем нам раздал разум и сердце, способность к добру: кому, правда, мало, кому много, но с многого много и взыщется, а с малого — мало. Он раздал их не для того, чтобы мы, подобно тому ленивому рабу, спрятали их в ларец или в землю, а для того, чтобы — раз много нуждающихся на свете — мы раздавали и тем приобретали что-нибудь, иначе останемся с пустыми руками, когда Бог взыщет с нас. Потому так справедливы эти слова: «Что ты отдал — то твоё, что нет — то потеряно». Та благодать Божия, которая изначально вложена в каждого человека, для нас потеряна, если мы не принесли ею добра.

Может быть, ты думаешь, что тот, кто делает доброе дело, делает его ради славы? Нет, слава приходит сама собою и привязывается к доброму делу. Правда, есть такие люди, которые делают добро только ради того, чтобы осталось их имя. Тогда они продают это доброе дело за имя. Это дурно, но нам с тобою какой спор? Пусть даже продадут, лишь бы товар был хорош; пусть дело будет достойно похвалы, а разбор сердечных побуждений оставим на волю Божию.

Когда… ты отворачиваешься от человека, ты как бы отворачиваешься от Христа Бога. Иисус сказал: в день суда скажу вам — жаждал Я, и вы не напоили Меня; алкал, и вы не накормили Меня; был наг, и вы не одели Меня; был болен, и вы не посетили Меня. Когда же скажут Мне: Господи! Где мы видели Тебя и не помогли Тебе? — Я скажу: всякий нуждающийся человек, к которому вы не пришли, был Я… Другой для тебя и ты для другого — вот путь жизни, вот мост спасения, вот ключ от рая!..

Этот мир — борьба греха и благодати, и ничего больше. Иной взваливает себе на спину грех — и он тяжёл, как свинец; иной — благодать, и она легка, как пух.

Где есть желание насладиться, там нет любви; любовь — это страдание; «страдание — долг и безмерная жертва любви», говорит один наш грузинский поэт. И это правда!.. В любви человек должен искать саму любовь, в любви человек должен любить саму любовь ради любви, а не ради какого-либо желания. Где вмешивается человеческое «я», там непременно и невольно появляется и рабство одного у другого. Более слабый должен уступить более сильному; там будет деспотизм, рабство, а не полная, единогласная гармония двух равных душ, соединение которых образует одно утраченное единое существо; ты должен забыть своё «я» и соединиться с его «я»; тогда исполнится и смысл любви, тогда развернётся целое море страдания…

Человеком ты достоин похвалы лишь тогда, если положишь себе такое правило: каждый день спрашивать себя — ну, кому и чем я был полезен сегодня?

Добром побеждай своего врага, избегай платить кровью; побеждать великодушием лучше, чем побеждать доблестью.

Жалей и не гневайся на того, кто из зависти посягает на тебя!.. Добром покрывай, как щитом, того, кто желает тебе зла; напояй из источника благодати того, кто стоит в луже греха.

Ничто на свете не заслуживает порицания за то, что оно старо, и ничто не заслуживает похвалы за то, что оно ново. Этой простой истине не нужны ни мерная нить, ни отвес, ни чрезмерная просвещённость ума, чтобы человек не предпочёл свежую грязь старой розе только потому, что грязь свежа, а роза стара.

Судить о доброте дела или мысли только по их старости или новизне, взвешивать достоинство только тем, что это вчерашнее, а то сегодняшнее, отвергать истину только потому, что она стара, и возводить ложь в истину только потому, что она нова, — это, что ни говорите, больше чем смешно. Такая мера, такой выбор доброго и злого, правды и лжи означают лишь одно: что человек не разумеет ни доброго, ни злого, не познал ни правды, ни лжи и мелет впустую, как мельница, пущенная на ветер.

Принять чужое мнение не значит непременно с ним согласиться, но значит отнестись к нему с уважением, даже если оно вам неприятно и вам противно. Отнестись с уважением значит ещё и то, чтобы разобрать доводы говорящего или судящего, взвесить их на своих собственных весах, так или иначе положить им свою цену и так отмерить им меру. Единственно достойный образ действий разумного и поистине просвещённого человека — именно этот путь, и никакой другой. Кто этого не имеет, тот напрасно притязает на просвещённость, напрасно морочит и себя, и других, будто он просвещён. Он хуже всякого, у кого разум затворён.

Как сказал один мудрец, есть на свете предметы, в которые не поверишь, пока не увидишь, а есть и такие, которых не увидишь, пока не поверишь. Небо и то, что за небом, — как раз такие для ищущего ума места, что, если не поверишь, ничего не увидишь.

Человеку надо иметь два имени, говорит наш народ: одно — чтобы осталось здесь, другое — чтобы пошло с ним туда. Этот завет грузина никто не исполнил так, как царь Давид. Здесь осталось имя Строителя, как царя, а туда, как человек великой души, он унёс с собою имя святого, увенчанное венцом славы.

Пусть это будет тебе от меня заветом: ни в одно дело не примешивай безнравственности и бесчестия. Помни всегда, что на свете, кроме бумаги, есть ещё совесть, на которой уговор пишется так прочно и твёрдо, что никакая сила его не изгладит и не отменит. Невозможно основать отношения между людьми на началах безнравственности, и дело, которое исходит из нарушения нравственных начал, никому не пригодится. Запомни навсегда, что без обязанности нет права, а обязанность в том, чтобы уважать и даже защищать право другого и не нарушать его.

Что такое богатство? Богатство — вещь хорошая… что мне сказать против него; но всё же оно не есть необходимое условие счастья. И без него счастье чувствует себя хорошо и будет чувствовать себя хорошо, если только мы будем такими людьми, которые прежде всего стремятся удовлетворить нравственную сторону.

Если человек ни во что не ставит свою самобытность, что же в таком человеке остаётся человеческого? Времена меняются; придёт время, когда человек, отступивший от своей самобытности, будет всеми осуждён как недостойный — даже теми самыми, кто ныне с радостью привечает и ласкает такого человека. Придёт время, когда всем будет ясно, как дважды два, что если человек изменил своему, то и чужому он верен не будет. Эту истину сегодня знают немногие, а завтра будут знать многие — и тогда горе тому, кто охладел к своей самобытности, стал к ней равнодушен и махнул на неё рукой!

Что человек считает более добрым, более полезным, более справедливым, тому он и должен помогать всей своей силой и мужеством, независимо от того, обидится ли на это кто-нибудь или нет. Какая тут может быть обида, где моё убеждение, моё человеческое достоинство призывают меня к действию на благо страны? Там долг сына отечества требует, чтобы я ничего не побоялся и горячо взялся за то, что поставило предо мною как знамя моё человеческое достоинство, моё убеждение, моя совесть. Этого требуют гражданское мужество, доблесть и великодушие.

Настал пост покаяния, пришёл день суда. Не того суда, который называется страшным и за которым следуют ад и «скрежет зубов»… Это такой суд, где сам виновный — судья и разбиратель самого себя. Значит, здесь «скрежету зубов» и аду места не будет. Здесь нужно только, чтобы человек перечислил свои грехи и сказал: каюсь. А раз так, всякий человек должен задуматься над своей прошедшей жизнью, чтобы разобрать свои грехи и свою правду, если он хочет исполнить христианский чин и не растратить попусту время покаяния.

Что удивительного, что я больше люблю своё, больше радуюсь своему, что своё мне приятнее и своему я больше помогаю? Ведь сердце человека — не доска, чтобы стереть одно и написать вместо него другое. Чувство любви к своему так же сильно, так же прочно, так же естественно, а значит, так же справедливо и достойно уважения, как любовь отца к сыну и матери к сыну. Никакая сила не вырежет эту любовь из человеческого сердца! Всякое оружие бессильно пред нею!

Там, где с одной стороны родина, а с другой — чужое, чужому должно уделяться только от избытка. До избытка же мы, к нашему несчастью, ещё далеки, и то, чего нам самим недостаточно и в чём мы сами нуждаемся, мы должны сберечь и принести в жертву единственно нашей родине.

Вера есть истина сердца, и двоякой она не вселится в одно и то же сердце. Как невозможна двоякая истина, так невозможна и двоякая вера. Она либо одна-единственная в одном сердце, либо её вовсе нет. Вера, великий узел которой — в духовных недрах человека, не может быть двуглазой и двусердечной, чтобы быть и нашей, и вашей в одно и то же время. Она одноглаза и односердечна — если можно так сказать, — она не может разделить надвое ни глаза, ни сердца, чтобы и одно видеть православным, и другое, и одному уделить упование сердца, и другому. Потому непоколебимая верность чужой вере есть поколебание, есть отрицание собственной веры. Те, кто положил душу за одну веру, не могут положить душу за другую, и тем более быть непоколебимо ей верными. Человек непоколебимо предан только той вере, которую исповедует и носит в сердце. Без этого вера не вера, а одеяние, которое человек снимает и надевает, когда захочет.

Без сомнения, весьма разумно поступает тот, кто постоянно читает Священное Писание. Читающий его получает двоякую пользу: во-первых, научается молению Богу, и чем больше читает, тем прочнее насаждается в его сердце вера Христова; во-вторых, он встретит там множество подлинно грузинских слов, многие из которых ныне уже не употребляются в мирской речи, а в то время, когда Священное Писание переводили на грузинский с греческого, были в употреблении. Только вынесенное оттуда слово надо употреблять так, на том говоре, как говорит народ ныне.

Песня, пение есть не что иное, как счастливо сотканные вместе поэзия и музыка. Здесь, в песне, в пении, стройный звук помогает стройному слову, а стройное слово — стройному звуку, чтобы человек вполне и до конца выразил движение своей души и биение жилы своего сердца. Звук и слово по отдельности во многих случаях бессильны извлечь из глубины человеческого сердца те крупные и мелкие жемчужины, которыми полно сердце человека и которые всплывают всякий раз, когда печаль или радость тронет божественные струны человеческой души. Песня в этом отношении — та же слеза, которая приходит и тогда, когда сердце сжимает скорбь, и тогда, когда его посещает великая радость.

А так как сердце человека на земле движет не только радость и печаль, но и тысяча иных причин, то между печальной и радостной песней есть ещё множество разных песен и напевов. В этом отношении сердце человека — то же море, которого ложкой вовек не вычерпать. Пока бьётся сердце, оно же и заставляет звучать тысячу разных струн по тысяче разных причин; а так как причины сердечного чувства неисчерпаемы и бесконечны, то и сама песня, которая есть одно только чувство сердца и ничто иное, вовек не будет иметь ни конца, ни завершения, пока хребет этой земли носит и питает человека. Вне человека, в природе, песни нет. Она лишь достояние человека, как существа, причастного Богу. Этот божественный дар природа даровала одному человеку, и дар этот человечество считает столь драгоценным, что нет под небом такого человека, такого народа, который не приводил бы этот дар в действие и не возделывал бы это прекрасное растение, насаждённое природой в душе человека, и не заставлял бы его давать хоть немного цветов.

Как сердце отдельного человека, так и сердце народа во многом не похоже на сердце другого народа… Оттого и чувство, и выражение сердца бывают совсем иными, и у каждого народа для этого различия есть свой говор, свой напев. Это немая поэзия… Это тот же язык, только не облечённый плотью, не определённый словом, не разъяснённый словом: это только голос, стон, благовестие, это зов вдохновенной души. Этот стон, этот зов у грузина совсем иной, у другого народа — совсем иной, как и разные языки.

Я не знаю другого такого человека — ни мирского, ни духовного, — в сердце которого с большим миром, с большим братством уживались бы для действия наука и вера. Покойный (святой епископ Гавриил (Кикодзе)) был глубоким учёным и настолько же глубоко верующим. В этом, по моему мнению, его превосходство, его значение не только для нас, но и для других, ибо многие думают, что наука и вера несовместимы и неприложимы друг к другу. Он — пример этого примирения и совмещения.

И ныне война, но не кровопролития, а пролития пота: война бескровная, мирная, тихая. Эта война не знает ни трубы, ни литавр. Без трубы и литавр сеет, без трубы и литавр жнёт. Она не похожа на проливной, хлещущий поток, который уносит с собою гору и долину, разрушает, изрывает и всё сметает; она, «как тихий дождь, приносит плод». Она не знает ни грабежа, ни разбоя. Этого нет в её природе, если только сам человек не вкапал в неё яд безжалостной алчности, не отравил её. Эта война — война труда, и, как труд, она честна, совестлива и так же достойна гордости и отличия, как прежде была война ружья и меча. Мужество в такой войне много выше мужества кровавой войны. «Работник стоит трёх удальцов», — скажет крестьянин по-своему метко, если вы дадите ему сказать правду. Да что крестьянин! Сам нынешний день говорит нам это, вопиет об этом — а слышим ли мы этот вопль?

Вычитаем что-то из книг и думаем: вот мы и взялись за ось мира. На свете многое узнаётся и без книг, и это тоже надо знать. А мы уже не смотрим ни туда, ни сюда. Раз книга у нас в руках, то как будто ума нигде больше и нет, кроме как в книге.

Не годится ни быть без книг, ни смотреть на мир из одних только книг. Без книги стрела зрения коротка, но и с одной только книгой она недостаточно длинна. Мы считаем ниже своего достоинства предположить ум и под неучёной овчиной. Мы гнушаемся и не верим, что всякий разумный человек, даже неграмотный, иной раз и книжнику наставник.

Природа ребёнка — тайна тайн. Ребёнок — тот же человек, и тем труднее его познать, что он написан трудно читаемой скорописью, если можно так сказать, а не крупными и полными буквами, как взрослый человек. Не надо удивляться, что то, что мы находим в большой реке, мы видим и в её истоке. Ребёнок — исток, начало большого человека.

«Воспитай дитя, дай силу душе, пищей ему да будет заповедь Христова».

Разве не всякий предмет по-своему высок, не всякий выражает высокую божественную премудрость? Полип, который едва обнаруживает свою одушевлённость, так же ясно рассказывает нам о могуществе Божием, как солнце, это животворящее светило мира. Инфузории, которых миллионы в одной пригоршне воды, так же удивительны, как движение миллионов планет в величавом небе; соединение частиц одной пригоршни грязи так же удивительно, как явление красоты розы. Нет, в природе Бог не сотворил предметов высоких и низких: всякий предмет высок по-своему и одинаково рассказывает нам о том великом Духе, который животворит весь мир.

Часто бывает так, что когда душа чахнет, у плоти праздник; когда душа цветёт, плоть тает.

Народ, чьё выражение под давлением обстоятельств времени опустилось с высочайших предметов до одной лишь еды и питья, или который не смог поднять свой ум выше малых предметов, — такой народ скорее достоин сожаления, чем порицания.

Добро, сделанное с попрёком и укором, … хуже зла и тяжелее для того, кто его сносит.

Истинно то чувство, которое не мяучит каждый день, как кошка, а поселилось в сердце, как царевна-красавица.