«Иди, согрейся, сядь на место, приготовленное для Меня, и ешь из Моей чаши...»

Эта история произошла в прошлом веке в одном сибирском селе (записал её один тамошний человек), и показалась она нам столь примечательной, что мы должны рассказать её вам:

«Отец мой был человек начитанный и привил любовь к книге и мне, а потому всякого, кто, как и я, любил читать, я почитал первым другом...

Однажды Бог послал мне в утешение молодого человека лет двадцати, по имени Тимофей, о котором я и хочу рассказать:

Его сослали в наше село молодым, — ходила молва, что, когда он осиротел, дядя-опекун пустил по ветру его имущество, и потому Тимофей проткнул ему оружием ладонь; но так как он был молод и к тому же купец первой гильдии, ограничились ссылкою.

В душе его долго кипела обида, из-за чего он держался ото всех в стороне, всё время сидел дома и читал духовные книги... Нас и сблизила именно любовь к книге; я часто бывал у него, и он охотно принимал меня...

Сперва родителям моим была в диковину наша близость, потом они привыкли и позволяли мне навещать его в любое время...

Позднее и отец побывал у него, и Тимофея мы пригласили к себе, и наши убедились, что он и вправду прекрасный молодой человек; вскоре они полюбили его, и притом жалели его, что ходит он всё печальный.

Если кто-нибудь упоминал при нём дядю или причину ссылки, он бледнел и мрачно начинал расхаживать взад и вперёд; в такие минуты он забывал и о книге, и глаза его загорались гневом. Он был в высшей степени честен, трудолюбив, но из-за своей тоски не мог приложить сердца к делу...

Господь вскоре уврачевал его печаль — он приглядел мою сестру, взял её в жёны и как будто успокоился. Через десять лет он нажил такое состояние, что стал самым зажиточным жителем села: выстроил дом, как дворец, имел добрую жену и детей; чего ещё ему было желать? Казалось бы, и прошлое можно было забыть; однако Тимофея всё ещё мучила его тоска, и однажды, когда мы ехали на телеге, я спросил его: — Брат, ты и теперь так же переживаешь о том, что было?

— Что ты имеешь в виду?

— То, что ты потерял, ведь теперь ты всё вновь приобрёл?

Он побледнел и ничего не сказал. Я извинился: я думал, обида твоя прошла.

— Какая разница, сколько бы времени ни прошло, я всё равно буду помнить всё.

Мне стало жаль его, что душа у него так возмущена... Священное Писание он знал хорошо и других наставлял прекрасно, а сам не мог одолеть обиды. Видно, святого слова он не пускал до сердца...

Тимофей заметил, что я притих, и спросил меня:

— О чём ты задумался?

Ни о чём, говорю...

Чувствую, что ты думаешь обо мне.

И о тебе думаю, и не обижайся, если скажу прямо: Священное Писание ты знаешь прекрасно, а сердце у тебя всё же полно гнева и злобы, — говорю.

Он спокойно ответил мне: — Бывает на свете и такая обида, которую невозможно забыть, — и открыл мне, что на дядю он был в обиде не из-за денег, а из-за того, что тот жестоко оскорбил его отца, мать же печалью свёл в могилу, самого Тимофея оболгал, а затем угрозами взял в жёны девушку, которую Тимофей любил с детства и на которой собирался жениться.

Разве можно такое простить? Никогда не удостою его этого, — прибавил он.

— Ты перенёс страшное, но и то верно, что Священное Писание остаётся у тебя вне сердца, — говорю.

Тимофей пытался оправдаться — то приводил примеры из Ветхого Завета, то откуда-нибудь ещё... А я советовал ему простить дядю и очистить душу.

Он слушал, слушал, сжал мне руку и коротко отрезал: — Оставь меня, не могу, слишком мне тяжело.

Прошло шесть лет, но он всё ещё мучился, и если бы где-нибудь столкнулся с дядею, то отложил бы Священное Писание в сторону и отомстил бы; но я почему-то был спокоен, ибо чувствовал, что вскоре что-то переменится и Господь избавит его от этой муки. Тимофею было тогда лет тридцать семь, он был состоятелен и уважаем. Он любил цветы, особенно розы, и весь двор его был полон роз... У него было в обычае по вечерам выходить в сад, ухаживать за ним, а потом садиться на скамью и молиться.

В один прекрасный день он пришёл в сад, раскрыл Евангелие и прочитал, как Христос был в гостях у фарисея, который не подал Ему даже воды для омовения ног...

Сердце Тимофея так сокрушилось, что он заплакал, и в ту самую минуту всё и началось (повторю его собственный рассказ): — Я огляделся вокруг и подумал: в каком богатстве и роскоши я живу, а Господь мой был так беден и бездомен... Глаза мои так наполнились слезами, что я не мог и мигнуть... Всё вокруг порозовело, сердце как будто сжалось, и вдруг я воскликнул: — Господи, если бы Ты пришёл ко мне, я и себя самого не пожалел бы для Тебя!

...и вдруг откуда-то, как дыхание, я услышал:

— Приду!

Тимофей взволнованный прибежал ко мне и сказал: — Как бы ты это объяснил, неужели Господь и вправду может прийти ко мне в гости? — Это выше моего разумения; что возглашает об этом Евангелие?

— Священное Писание говорит нам: Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же; не имею права не верить.

Ну так и веруй, говорю.

— Велю с завтрашнего дня накрывать для Него стол, — воскликнул Тимофей. Я пожал плечами и ответил:

— Ты и сам знаешь, в чём воля Его; накрыть стол — дело не худое, но не будет ли это гордостью и дерзостью?

— Сказано: мытари и грешники возлегли с Иисусом, — сказал Тимофей.

— Сказано и это: «Я недостоин, чтобы Ты вошёл под кров дома моего»...

На другой же день Тимофей попросил жену оставлять за столом одно свободное место... Садились за трапезу впятером — Тимофей и его семья, а шестое, самое почётное место во главе стола оставалось пустым. Хозяйку мучило любопытство, для кого это место; Тимофей отвечал: для первейшего гостя, — но, кроме нас двоих, никто не знал, кого он ждёт.

Ждал Тимофей Спасителя на второй, на третий, на четвёртый день после слова, услышанного в саду... Проходили недели, месяцы, церковные праздники, но ожиданию не видно было конца; однако надежды он не терял и верил, что Господь исполнит обещанное. Однажды он спросил меня: — Каждый день жду и умоляю, но ответа не слышно.

Я уже не знал, что ему ответить, и часто думал, что он одолеваем прелестью, но Божий промысл оказался иным.

Приближалось Рождество Христово. Стояла лютейшая зима. Накануне вечером Тимофей открыл мне: — Брат, завтра Господь придёт ко мне.

Почему ты в этом уверен? — говорю.

Сегодня, едва я взмолился, потрясающий душу голос, как труба, ответил мне: — Скоро приду. Завтра ведь Рождество Спасителя, и, как мне думается, в этот день Он благоволил прийти ко мне, грешному; приходи ко мне с твоими, не то душа моя затрепещет от страха.

Ты ведь знаешь, что мне не вместить этого, и увидеть Господа я не жду, ибо грешен, но приду к тебе, раз ты меня так просишь, и почтительно советую тебе: если ты с упованием ждёшь дорогого Гостя, то приготовь Ему не друзей, а угодное Ему собрание, — говорю.

— Я понял тебя, и завтра созову всех нуждающихся, голодных, находящихся в беде и больных, чтобы всё было по заповеди.

— Тимофей, кто может исполнить всё по заповедям? Одного не сообразишь, другое упустишь, третьего не исполнишь; но если это ожидание так трубою гудит в тебе, пусть будет так. Если Господь придёт, Он восполнит недостающее, и если кого-нибудь позвать ты упустишь, Он Сам его приведёт.

В день Рождества я с семьёю пришёл к Тимофею; весь дом был полон нуждающихся, столы ломились от яств. Вскоре все пришли, вернулись и посланные, и более никого не ждали, ибо поднялась страшная метель, но первейшего Гостя всё не было.

Вскоре стемнело, и настало время садиться за стол. Все мы ждали при свете свечей, зажжённых перед иконами, а хозяин, встревоженный, беспокойно расхаживал, ибо понимал, что славный Гость уже не придёт. Он вздохнул и сказал мне:

— Вижу, что чего-то я не исполнил как должно; видно, не сумел собрать тех, кто должен был здесь быть. Да будет воля Божия; пойдём помолимся и сядем за стол.

Только он начал молитву, как снаружи что-то так ударилось о стену, что всё задрожало; потом дверь гостиной отворилась сама собою, и все в страхе прижались по углам...

Вдруг на пороге появился оборванный старик, который так дрожал от холода, что едва держался, чтобы не упасть... Вскоре мы разглядели у него на руке приметный, давно заживший и побелевший от мороза след от раны, и Тимофей воскликнул: — Господи, вижу и принимаю его ради имени Твоего! Сам же Ты не входи, ибо я зол и грешен.

Затем он пал на колени и с сокрушённым сердцем начал молитву... Внесли свечи. Тимофей встал, взял за руку старика, вцепившегося в перила, и посадил его на стул, предназначенный для первейшего гостя.

Вы, наверное, догадались, кто был этот старик — дядя Тимофея, который коротко рассказал нам, как пошла его жизнь прахом, как потерял он и семью, и всё имение. Потом он долго искал Тимофея, чтобы просить у него прощения... В этом странствии и в метель он сбился с дороги, обледенел и ждал уже только смерти.

— Но вдруг, — сказал старик, — некто незнакомый осиял меня светом и сказал мне: «Иди, согрейся, сядь на место, приготовленное для Меня, и ешь из Моей чаши». Потом взял меня за обе руки и поставил здесь так, что я и сам не понял как.

— Знаю, дядя, это был Господь, приведший тебя ко мне, Который сказал: «Если враг твой голоден, накорми его; и если жаждет, напой его». Садись со мною, возьми, что пожелаешь, и оставайся в этом доме до конца жизни, — произнёс Тимофей во всеуслышание.

С того дня старик никуда не ушёл; перед смертью он благословил племянника, и Тимофей обрёл покой.

Так научился человек, как приготовить в сердце колыбель для Христа, рождённого на земле. Всякое сердце может стать такою колыбелью, если исполнит заповедь: «Любите врагов ваших и благотворите ненавидящим вас».