Естественно ли человеку противиться собственной природе?!
…но зачем отступать от закона Божия «как они»? …наши скорлупы одна за другой лопаются… человек за всё даёт ответ, и очень строгий
«Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою» (Откр. 2:4)
Малый грех, такой как, например, курение табака, стал для человеческого общества настолько прочной привычкой, что оно создаёт ему все условия для совершения этого греха. Где только не встретишь папиросу! Повсюду лежит пепельница, на каждом шагу есть особые комнаты, вагоны, купе для курящих. Не будет преувеличением сказать, что сам мир представляет собой одну огромную комнату для курящих, а вернее — один огромный вагон в межзвёздном пространстве: «курит» — спокойно совершает малый грех — всякий: большой и малый, больной и здоровый, учёный и простолюдин… Преступнику перед казнью разрешают выкурить папиросу. Будто мало воздуха в земной атмосфере или он слишком пресен, — хотим создать себе какой-то дымный, ядовитый воздух и дышать, дышать этим ядом, одурманиваться этим дымом. И действительно, все одурманиваются… так что человек, который не курит, так же редок, как человек, никогда не говоривший неправды, или человек, которому совершенно чуждо чувство гордости… Табачный рынок — один из крупнейших в мировой торговле. Ежегодно миллионы людей трудятся, чтобы дать остальным миллионам возможность вдыхать едкий дым, одурманивать его наркозом голову и весь организм.
Неужели естественно для человека совершать этот малый наркотический грех — курить? Странен сам этот вопрос. Неужели естественно, чтобы человек противился собственной природе? Отравлял себя наркотиком? Наслаждаться кокаином правительства запрещают, а наслаждению табаком содействуют; малые грехи человеческим законом разрешены, они не доводят виновного до тюрьмы, все повинны в таких грехах, и никто не хочет от них отказываться. Табак, как «малый кокаин», разрешён, так же как маленькая неправда, как незначительная ложь, как убийство человека в сердце или во чреве. Но Божественное Откровение — воля живого Бога — говорит нам не это. Для Господа мерзка и одна маленькая неправда, и одно только убивающее сердце слово, и один похотливый взгляд. Маленький стебель беззакония так же проклят пред Господом, как большое дерево преступления. Множество падений в малые грехи, несомненно, гораздо тяжелее для души человека, чем несколько больших, но всегда стоящих перед глазами грехов, которые всегда можно изгладить покаянием. И святой, конечно, не тот, кто совершает великие дела, а тот, кто воздерживается даже от малейшего проступка.
Гораздо легче бороться с большим грехом и не приближаться к нему. Однажды к праведному Антонию Муромскому пришли две женщины. Одна оплакивала свой большой грех, а другая с самодовольством утверждала, что не совершила ни одного большого греха. (По неразумию это часто повторяют на исповеди, потому что не понимают, что пришли сюда не оправдывать себя, а осуждать.) Святой встретил их на дороге; первой он велел пойти и принести один большой камень, а второй — собрать как можно больше мелких камней. Через несколько минут женщины вернулись. Антоний сказал им: «А теперь пойдите и положите камни точно туда, откуда вы их взяли». Пришедшая с большим камнем женщина легко нашла его место, а другая напрасно ходила и искала, откуда взяла свои мелкие камни, и наконец снова вернулась к святому отцу с камнями в руках. Одарённый даром духовного созерцания, Антоний объяснил им, что означали эти камни… Для второй женщины они обозначали многочисленные грехи, к которым эта женщина привыкла, ни во что их не ставила и не каялась в них. Она не помнила своих мелких согрешений и волнений страстей, тогда как они указывали на безотрадное состояние её души — души, у которой уже не было даже способности к покаянию. А первая женщина помнила свой грех, мучилась этим грехом и освободила от него душу.
Множество малых, недостойных привычек — как болото для души человека, если человек утверждает их в себе или принимает как «неизбежное» зло, против которого «не стоит» и «невозможно» бороться. Вот здесь-то и попадает душа в сеть врага Божия. «Я не святой», «я живу в миру», «я должен жить, как все смертные»… — успокаивает себя мучающаяся совесть верующего человека. Человек, конечно, «ты не святой», конечно, «ты живёшь в миру» и «должен жить, как все смертные», поэтому ты и родился, как все смертные; умрёшь, как они, видишь, слышишь, говоришь, как они, — но зачем тебе отступать от закона Божия «как они»? Зачем тебе оскверняться нравами «как они»? Подумай об этом, человек!
Как тяжело душе оставить неверную, но привычную мысль. Психология безбожного мира так сильно утвердилась в душевном мире современного человека, что по отношению к греху и нарушению законов Божиих почти все ведут себя одинаково. А самое печальное то, что зло внушило людям называть потребности греха «потребностями природы». Потребности природы — дышать, умеренно питаться, согреваться, отдавать часть суток сну, а не отравлять собственный организм наркотиком из безрассудной любви к дыму и миражу.
Достаточно вдумчиво поразмыслить над этим вопросом, и совесть выведет зло на поверхность. Но в том-то и дело, что современный человек много думает о земном кратковременном 60–70-летнем существовании, и ему некогда подумать о вечности, о своём бессмертии. Увлечённый совершенно неверно понятой «практикой» и погружённый в практическую земную жизнь, современный человек думает, что он действительно «практичен». Горькая ошибка! В неизбежный, каждую секунду ожидаемый момент так называемой смерти он наглядно увидит, как мало практичен он был, сводя вопрос практики к удовлетворению потребностей желудка и совершенно забыв о своей вечной участи.
А до тех пор человеку действительно «некогда» задуматься об элементарных нравственных законах своей жизни. И несчастный человек сам от этого безмерно страдает. Подобно ребёнку, который то и дело касается огня и плачет, человечество то и дело касается огня греха и похотей, и плачет, и страдает, но снова и снова касается… Оно не понимает, что такое его состояние — духовное младенчество, которое Евангелие называет «слепотой»; это истинная слепота сердца, при том что у человека есть телесные глаза.
Человечество умертвит себя посредством греха, и каждый человек делает то же самое. Одержимое злом и обезумевшее человечество разнузданным наслаждением низшими инстинктами готовит себе жестокую участь, как и каждый человек, идущий этим путём. Сеющие ветер пожнут бурю. И вот об этом единственно важном вопросе им «некогда» задуматься… «Живи этой минутой», «будь что будет» — уклоняется душа от самой истины, которая изнутри говорит ей, что нужно обратить взор на себя, собрать внимание, рассмотреть наклонности сердца и подумать о своей вечной участи. Творец мира повелел человеку заботиться только о дне; мир велит заботиться только об «этой минуте» и топит человека в море житейских забот!
Нравственно малозначительное вовсе не мало. В нём находит выражение апокалиптический упрёк Божий христианскому миру в том, что он «оставил первую любовь свою». Насколько святее и нравственно выше человека сегодня сама та природа, из которой создано его тело. Как свят камень, готовый возопить против людей, которые не воздают славы Господу, как святы цветы, деревья, включённые в дивный круговорот жизни, как величественно повинуются закону Творца животные в своей чистоте. Природа не курит, не наркотизируется, не прелюбодействует, не губит данный Богом плод. Безмолвная природа учит человека, как нести крест послушания Богу среди волнений и мучений земной жизни. Человек, подумай об этом!
Некоторые думают, что всё то, что происходит здесь, на земле, не будет иметь никаких последствий. Человеку с нечистой совестью, разумеется, приятнее так думать. Но зачем нам обманывать себя? Рано или поздно мы увидим ослепительную тайну святости мира.
Мы чувствуем, что мы живы. Но неужели мы так мало ценим себя и так поверхностно понимаем Творца мира, что отождествляем эту земную житейскую суету с бытием человека? Мы гораздо больше и выше того, что здесь, на земле, представляем себе не только как жизнь, но даже как идеал. Мы — зерно, брошенное в землю. Поэтому мы ещё не видим горнего мира, той истинной картины природы, которая откроется перед нами в момент так называемой смерти, то есть очень скоро.
Что такое смерть? Смерть — это вовсе не гроб, не балдахин, не чёрная повязка на рукаве, не могила. Смерть — это прорастание жизни на поверхность земли, пребывание под лучами Божественного Солнца. Зерно жизни должно умереть и прорасти ещё здесь, на земле. Евангелие называет это «рождением от Духа», «рождением свыше». Смерть тела — это оставление ростком земли, выход из земли. Человека, который принял в себя хотя бы самую малую духовную закваску, хотя бы самую незначительную евангельскую жемчужину, поистине не ждёт смерть. А для мёртвых духом, разумеется, гробы, могилы, чёрные повязки — поистине смерть. Их душа не сможет выйти на поверхность истинной жизни, потому что они не умерли на земле для себя, для своих грехов.
Как яйцо, нас отделяет от иного мира тонкая скорлупа тела. Наши скорлупы одна за другой лопаются… Блажен тот человек, который окажется живым, сформировавшимся для будущей жизни организмом. Достойно плача состояние того, кто окажется бесформенной жидкостью… и при этом, может быть, ещё и нравственно смердящей.
Здесь, на земле, мы поистине пребываем во тьме души, в её «утробе». И разве не преступление, находясь в таком состоянии, не готовиться к нашему настоящему рождению и считать нашу тьму либо местом идеальной блаженной жизни (как считает оптимистический атеизм), либо непостижимым местом бессмысленных мучений (как считает пессимистический атеизм)?
Для телесных очей смысл, конечно, сокрыт, но очень легко уверовать в него, если задуматься о себе самом и о Евангелии. Об этом смысле вопиет вся природа; о нём начинает вопиять всякая пробудившаяся душа человека.
Как бережно должны мы все относиться друг к другу, «непроросшие» люди… Как должны беречь друг в друге это зерно жизни, этот выход в беспредельный простор под Божественным Солнцем!
…то же испытывает и блудник, и сребролюбец, и… курильщик… как назвать того человека… но ведь храм Божий — это мы?! …и только для того, чтобы покурить…
Трудно теоретически представить себе несчастье человека, который, прожив на земле безбожно, так, «будто ничего нет», вдруг окажется лицом к лицу с той реальностью, которая не только очевиднее этой нашей земли, но — с реальностью, превосходящей все наши представления… Не за эти ли души страдал Господь в Гефсиманском саду? Не и за них ли принял Он страдания на Кресте?!
Если бы видимое небо не отделяло нас от невидимого, мы ужаснулись бы, увидев духовный контраст, существующий между торжествующей Церковью ангелов и нашей земной Церковью, полной почти махнувших рукой на борьбу, расслабленных человеческих душ. Мы ужаснулись бы, и нам стала бы ясна та истина, которой мы сегодня не понимаем: что сделал для нас Господь Иисус Христос и что Он делает для каждого из нас. Дарованное Им спасение мы представляем себе почти теоретически, отвлечённо. Но если бы мы увидели, с одной стороны, белоснежные, сияющие сонмы святых духов, пламенеющих, как огонь, неописуемой любовью к Богу и стремящихся спасти всех, а с другой — увидели бы землю с её сотнями миллионов полулюдей-полунасекомых, сердца которых прикованы только к земле, увидели бы людей, поедающих друг друга, самолюбивых, сластолюбивых, сребролюбивых, упрямых, одержимых тёмными силами, мы ужаснулись бы и содрогнулись. Вот тогда стало бы яснее ясного, что спасение человека «естественными» путями совершенно невозможно. Рассуждения оккультистов о восходящем эволюционном движении перевоплощающегося человечества показались бы нам, в лучшем случае, безрассудными. Мы увидели бы, что нависшая над человечеством тьма не только не рассеивается, но становится всё тяжелее… И поняли бы, что сделал для людей воплотившийся на их земле Творец. Мы увидели бы, как небесные жнецы возносят на небо даже колос, в котором одно зерно, увидели бы, что малейшее зерно Христово в человеке — как единственное зерно в колосе — уже спасает этого человека. Всё тёмное сотрётся, отсечётся, возьмут одну лишь искру, и она станет вечной жизнью человека. Слава дарованному Христом спасению! Воистину, у нас нет ничего, кроме втоптанного в прах человеческого достоинства. И из этого праха мы восстанем благодатью Христовой и искрой будем восхищены на небо. Но будем восхищены, если зажглась в нас эта искра любви Божией, если мы в силах духом оторваться от всего смертоносного в этом мире, если в силах заметить и этот смертоносный малейший грех и отсечь и его. Трезвение, внимание даже к самому малому греху будут показателем нашего духовного здоровья.
Разговор о необходимости отвергать даже самый малый грех приводит нас к самому важному вопросу человеческой жизни — это жизнь после смерти.
По учению Церкви, душа, не освободившаяся от той или иной страсти, перенесёт свою страсть и в тот мир, где из-за отсутствия тела (до воскресения) не сможет её удовлетворить, отчего её будет жечь собственная страсть и душить постоянная жажда греха и похоти.
Гастроном, который всю свою жизнь думал только о еде, после смерти непременно будет мучиться, потому что лишится телесной пищи, но сохранит душевную жажду стремления к ней. И пьяница будет безмерно мучиться без тела, которое можно было бы удовлетворить дозой алкоголя и тем на время успокоить мучающуюся душу. То же испытывает и блудник, и сребролюбец… и курильщик.
Давайте проведём опыт: пусть курильщик не курит два-три дня. Какое чувство им овладеет? Чувство мучения, которое облегчают житейские отношения и развлечения. Но отнимите жизнь с её развлечениями… мучение обострится. Мучается не тело, а живущая в нём душа, которая привыкла через тело удовлетворять свою похоть, свою страсть. Лишённая удовлетворения душа мучается; разумеется, так же мучается и душа богатого грешника, внезапно потерявшего богатство, душа сластолюбца, лишившегося наслаждений, душа самолюбивого человека, самолюбие которого задели… Сколько самоубийств произошло на этой почве! Всё это опыт, голый опыт нашей земной жизни! Уже здесь, на земле, мы можем испытать нашу душу. Всякий человек должен быть предусмотрителен; должен стеречь свой дом и никому не давать подкопать его (Мф. 24:43).
Чувствуя это, неужели можно спокойно покоряться страстям или делить их на серьёзные и безобидные? Огонь ведь всё равно огонь — будь то огонь горна или зажжённой спички?! И тот и другой мучителен для прикоснувшегося к нему человека и, может быть, окажется смертельным. Нужно уверовать в эту бесспорную истину: всякая страсть, всякое зло, всякая похоть — это огонь.
Закон Божий ограничил инстинкты человеческого тела; а волевым и чувственным энергиям души… дал истинное направление, чтобы человек легко и беспрепятственно шёл к одухотворению. Как назвать того человека, который понимает всё это и всё же беззаботно и беспечно предаётся своим страстям, оправдывает их и усыпляет в своей душе все признаки спасительного трезвения?!
Прежде всего нужно перестать оправдывать свой грех, свою похоть — даже самую малую; нужно осудить её пред Богом и пред собой. Нужно просить спасения, избавления. Господь называется Избавителем и Спасителем реально, а не отвлечённо. Избавитель избавляет от всех немощей и страстей, Он спасёт, Он исцелит совершенно видимо, осязаемо; исцеляя, простит. Исцеление даётся только тем, кто жаждет его. Тому, у кого лишь едва тлеет желание этого, оно не будет дано. А кто горит, пылает, молит, стремится сердцем — тому будет дано. Потому что только они могут оценить дарованное Богом исцеление, не попрать его ногами и воздать за него благодарение, трезвенно охраняя себя именем Спасителя от новых искушений лукавого.
Конечно, курение — очень малый грех, как и спичка — малый огонь. Но и этот грех — враг души, и невозможно даже представить себе, чтобы кто-либо из ближайших учеников Господа был курильщиком.
«Истреби малый грех», — говорят святые. Нет такого жёлудя, который не содержал бы в себе дуба. Так и грехи. Маленький сорняк легко выдернешь. А чтобы выкорчевать большой, нужны особые орудия.
Причина курения и всех малых беззаконий, оправдываемых человеком, — в распущенности души и тела. Это мнимое успокоение себя (своих «нервов», как иногда говорят, не сознавая, что нервы — телесное зеркало души); это «успокоение» всё больше удаляет нас от истинного покоя, истинного утешения, даруемого Духом Святым. Это успокоение — мираж. Сегодня, пока мы в теле, его нужно постоянно возобновлять. В будущем это наркотическое успокоение будет источником мучительного плена души.
Нужно понять, что, например, «сорвав» злость, человек тоже «успокаивается». Но, разумеется, лишь до тех пор, пока гнев снова не подступит к горлу. Удовлетворением страсти успокоить себя нельзя. Успокоить себя можно только сопротивлением страсти, воздержанием от неё. Успокоить себя можно только несением креста борьбы со всякой страстью, даже самой малой, — креста её искоренения в своём сердце. Это путь истинный, твёрдый, несомненный и, главное, путь вечного счастья. Поднявшийся над туманом видит солнце и вечно лазурное небо. Поднявшийся над страстями входит в мир Христов, в неизреченное блаженство, в сферу, которая начинается здесь, на земле, и доступна каждому человеку.
Папироса — призрачное счастье. Такое же, как рассердиться на кого-нибудь, возвыситься над кем-нибудь, накрасить щёки и губы, чтобы понравиться людям, украсть кусок сладкого… Не будем искать такого счастья. Его прямое, логическое продолжение — кокаин, удар человека по лицу, подделка драгоценной вещи. Блажен тот человек, кто с праведным гневом отвергает такое счастье. Это воцарившееся в мире бесовское счастье — блудница, вклинившаяся между душой человека и Христом.
Всякое утешение, если оно исходит не от Утешителя Духа Святого, — исполненный бешенства соблазн, на котором строят свои мечты устроители человеческого рая.
Невозможно молиться духом и курить папиросу. Невозможно проповедовать и курить папиросу. Перед входом в храм Божий папиросу бросают… но ведь храм Божий — это мы?!
Кто хочет каждую минуту быть храмом Божиим — бросит папиросу и вместе с ней отбросит все неверные мысли и нечистые чувства. Отношение к малому душевному движению в себе — термометр горячести веры человека и его любви к Богу.
Можно представить себе такой житейский пример: в табаке как растении нет никакого зла (как и в золотом песке или в хлопке, из которого делают денежные ассигнации). Абрикос — растение. Алкоголь очень полезен для человеческого организма в определённые минуты и в определённой дозе, и он вовсе не вредит, как умеренный чай или кофе. Дерево — материал, из которого делают мебель; всё от Бога… Но теперь расположим названные слагаемые так: в мягком кресле развалился человек, который дымит гаванской сигарой и то и дело прихлёбывает абрикосовый ликёр из стоящей рядом рюмки… Может ли этот человек в таком состоянии говорить о живом Боге или молиться живому Богу? Физически — да, духовно — нет. Почему? Потому что этот человек сейчас распущен, его душа погрузилась и в кресло, и в гаванскую сигару, и в полную рюмку. В эту минуту у него почти нет души. Он, подобно евангельскому блудному сыну, скитается «в дальней стране». Так человек может потерять свою душу. Человек постоянно теряет её. Хорошо, если он постоянно снова находит её, борется, чтобы не потерять, дрожит над своей душой, как над любимым младенцем. Душа — младенец бессмертия, беспомощный и жалкий в условиях окружающего нас мира. О, как мы должны прижимать её к груди, как прижимать к сердцу, как любить её, рождённую для вечной жизни! О, как чисто мы должны её хранить, удаляя с неё даже малейшее пятно!
Мы увидели пример того, как можно погубить душу, если страстно распределить её по окружающим предметам: по креслу, сигаре, ликёру. Приведённый пример достаточно образен, хотя в жизни встречаются и более образные примеры. Но если бы мы показали ту же распущенную душу не образным, а бесцветным примером, осталась бы та же атмосфера, в которой лучше молчать о Христе, чем говорить о Нём. Вот где объяснение того, почему мир молчит о Христе, почему ни на улицах, ни в салонах, ни в дружеских беседах не упоминают Спасителя мира. Мир инстинктивно догадывается, что в обстановке, в которой он постоянно находится, меньший грех — молчать о Христе, чем говорить о Нём. И вот люди молчат о Боге. Страшный симптом. Мир несут легионы слов, язык человека одержим этими пустыми легионами, и — ни одного слова, ни одного слова о Боге, о начале, конце и сущности всего.
Ибо сказать слово о Боге — значит в ту же минуту обличить себя и весь мир. И если слово о Боге всё же сказано, трудно его закончить — перед самим собой и перед миром.
Если человек не ненавидит своих малых грехов, он духовно болен. Если ненавидит, но «не имеет силы» преодолеть немощь, значит, эта немощь остаётся с ним до тех пор, пока человек не проявит свою веру в борьбе с чем-то более опасным для него, чем эта немощь, которая оставлена ему для смирения. Ибо есть многие, на первый взгляд безупречные, которые и не курят, и не пьют, но, по слову Иоанна Лествичника, подобны «гнилому яблоку», то есть исполнены явной или тайной гордости. И невозможно сокрушить их гордость, если они не падут в какой-либо грех. Но вне Царства Божия и его законов останется тот, кто сам, по тем или иным соображениям, «позволяет себе» совершать малые грехи. Такой человек, «усыпляющий» свою совесть, теряет способность шагнуть в блаженную вечность духа. Он всегда остаётся подобным тому юноше, который приходит ко Христу и тут же отходит от Него с печалью, а иногда и без печали, и только для того, чтобы «покурить»!
Ригоризм и пуританство чужды евангельскому духу. Фарисейская праведность без любви темнее в очах Божиих, чем любой грех. Но и теплохладность христиан в исполнении заповедей так же темна. Как фарисеи, торговцы и курильщики в храме Божием — одинаково изгоняются из храма.
Ибо воля Божия есть «освящение ваше» (1 Фес. 4:3). Трезвенная совесть сама научится видеть ту чужую пыль, которая лежит на ранах души.
Сын Божий и Сын Человеческий дал нам одну заповедь для жажды: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». В ней Господь как бы говорит: люди, Я не даю вам предела — определите его сами. Сами определите предел вашей любви к Моей святости и вашего послушания этой любви.
Архиепископ Иоанн (Шаховской). Перевёл (на грузинский) Ираклий Камкамидзе
